Интервью Николая Камышникова Члена Саратовского регионального отделения «Союза Художников России»

Модуль изображения

Николай Камышников — скульптор по дереву, который живет в Саратове, но работы его далеко за пределами России. Редакция Smogmag пообщалась с Николаем Максимовичем и узнала, как творцам искусства живется в Саратове и как выглядит процесс работы с деревом.

Спойлер: скульптурам очень не хватает зрителей.

Как живет и работает скульптор, произведения которого находятся в музее Мариинского театра, а также в частных собраниях в Германии, Италии, Австралии и США?

Как давно вы занимаетесь скульптурой?

Всю жизнь, с детства. С 9 класса школы я начал осознанно заниматься лепкой. Причем учился всему сам, читая литературу. На меня большое впечатление тогда производили книги про Сократа. Он же был не только философ, но и скульптор. Изваял трех Харит. Отец у меня тоже был мастером, но он никогда не тянул меня к своей деятельности. Мое желание посвятить жизнь искусству не зависело от семьи.

В 10 классе я вырубил из дерева голову протопопа Аввакума. Просто прочитал книги про его страдания и прочувствовал их. Его история меня захватила. Сначала я взялся за глину, вылепил модель часа за два. А потом две недели воссоздавал ее в дереве.

С каким конкретно материалом вы работаете?

Только с деревом. В основном с вязом или ясенем. Вообще, ясеневая порода считается скульптурной. Она податливая и пластичная. Но естественно, я пробовал и другие породы. Например, березу. Иногда материал сам диктует, что из него нужно сотворить.

Почему именно дерево?

Этот материал меня привлекает. Работа с деревом – это труд. Ты чувствуешь его сопротивление. Преодолеть его и создать что-то из простого пня – вот, что действительно интересно. К тому же, дерево всегда разное. Никогда не угадаешь, где попадется сук или трещина. Такие нюансы открываются уже в работе. 

C чего начинается работа над скульптурой?

С поиска в карандаше. Я рисую будущую фигуру, представляю, какова она в объеме. Потом создаю глиняную модель. А затем воплощаю ее в дереве. Но это не всегда происходит именно так. Иногда я ясно понимаю, что нужно еще поискать форму, полепить ее. Глина помогает прочувствовать фигуру и найти ее в пространстве. Но, с другой стороны, это же оттяжка результата. Если долго примеряться на посторонних материалах, работа в дереве уже не покажется такой живой. Поэтому периодически я пропускаю этап с глиной.

Чтобы воссоздать что-то, нужно произвести расчёт. К примеру, чтобы скульптура оказалась устойчивой. Но я не пользуюсь какими-либо формулами, калькулятором. Как говорил Микеланджело – «У скульптора циркуль в глазу, а не в руке».

На какие стадии делится процесс работы с деревом?

Сначала идет обрубовка – я делю скульптуру на части, убираю основную массу. Потом приступаю к моделированию – добавляю детали. Когда достигаю нужной формы – приступаю к полировке и лощению – покрытию маслом или лаком.

Сколько времени уходит, чтобы с эскиза на бумаге родилось изделие?

Всегда по-разному. Идея может родиться моментально. Часов 6 обычно уходит на работу с глиной. Чаще всего в один присест, но иногда затягивается на несколько дней. В работе с деревом тоже есть разные факторы. Я могу сделать работу за пару дней, а могу месяц снимать с будущей скульптуры по миллиметру.

Ваши работы неоднократно выставлялись в Саратовских музеях и пространствах других городов. Какая выставка была самой значимой?

У меня как-то была персональная выставка в Радищевском музее. Туда вошло все, что было мною наработано за пять лет. Это был самый плодотворный период в моей жизни. Я тогда сменил мастерскую. Раньше работал в холодном помещении, где иногда замерзала вода в стакане. Потом членов Союза художников переместили в другие места. У меня появились все условия для творчества.

В каких еще проектах вы принимали участие?

В 1992-1994 году прошел ряд выставок в Радищевском музее. В этом году тоже планируется одна, летом. Персональные выставки были и в Фединском музее. Мои работы выставляли даже в Мариинском театре. Вроде, в 2010 году. Я сотрудничал с их галереей. Те скульптуры все еще находятся в фонде. Были выставки в Москве, Санкт-Петербурге, Нижнем Новгороде. Некоторые произведения сейчас находятся в собрании музея Радищева, в музеях городов Хвалынска, Балаково. В частных собраниях России, Германии, Италии, США, Австралии, Ю. Кореи.

Какое у вас образование?

Ходил на курсы живописи акварелью. Потом поступил в Саратовское художественное училище. Моей дипломной работой была скульптура мальчика из мрамора. Меня на нее вдохновил вполне реальный образ – мой племянник. Но я делал его скульптуру, используя мотивы Архипенко и Генри Мура. Их творчество меня вдохновляет.

Насколько в творчестве для вас уместно подражание?

Важно понимать, что влияние работ известных скульпторов – это одно, а творческий путь – совсем другое. Первый этап творца – это всегда копирование. Даже ребенок поначалу подражает матери. Ты нарабатываешь опыт, пробуешь различные техники, следуешь принципам художественных школ. Потом происходит момент переосмысления. Ты понимаешь, что тебе этого недостаточно. Все потому, что в человеке заложено стремление создавать что-то новое.

Как в вашем стиле произошел переход от конкретного к абстрактному?

В училище я творил по всем правилам и канонам. Ваял женские фигуры с натуры. После выпуска я понял, что меня такое творчество не до конца устраивает. Оно основывалось только на вдохновении реальными образами, личными наблюдениями. А мне хотелось выражать что-то более глубокое. Тогда я и пришел к абстракции, условности.

Что сейчас служит для вас вдохновением?

Я давно перестал ориентироваться на что-то увиденное, услышанное или прочитанное. За столько лет творчества у меня сложилась некая матрица образов. Я просто беру отложившиеся в голове структуры и пробую разные комбинации элементов, чтобы создать совершенную форму.

Как вы определяете, какая форма является совершенной?

Когда ты создаешь работу, то проникаешься ей, вкладываешь в нее часть себя. И, конечно, она поначалу кажется тебе уникальной. Но вот совершенной – нет. Наверное, это недостижимо. Понятие идеала меняется с возрастом, с опытом. А идеал – это просто маяк для скульптора.

Какое достижение позволяет понять, что вы состоялись как скульптор?

Оценки зрителей для художника вторичны. Если бы моя вещь была в коллекции какого-нибудь действительно известного музея, я был бы счастлив. К примеру, музея Гуггенхайма. Но это даже смешно звучит. Есть, конечно, планки и помельче – чтобы работы, которые я создаю, ценились настолько, чтобы они приобретались теми же музеями с желанием. Не потому, что в зале нужно что-то выставить, а потому, что хочется лицезреть там именно мою скульптуру.

Что в творчестве для вас важнее – процесс или результат?

Многие творят для того, чтобы увидеть результат. Мне же нравится именно процесс. Всегда было желание вкладывать энергию. Ее некуда было девать. Дерево мне помогло. С ним нужно прикладывать силу, применять себя. А к результату ты просто приходишь. Или не приходишь, что тоже периодически случается.

Для чего вы создаете свои скульптуры?

Мои скульптуры имеют скорее интерьерный характер. Изначально я мыслил их в масштабе, в городской среде. В них потому и заложен элемент универсальности. Но по большому счету, с этой идеей ничего не вышло. Иногда работы приобретают коллекционеры. Это, конечно, хорошо. Но это не выстроенная форма отношений, а простая случайность. Не серьезно.

Какая работа ваша самая любимая?

Та, которую я делаю в данный момент. Потом, конечно, идет переоценка. Только со временем начинаешь понимать, удалась работа или нет. И тогда начинаешь не так сильно ее ценить, отдаляешься от своего творения.

Сколько примерно вы сотворили работ?

Никогда не считал. Сейчас в мастерской их более ста. Что-то лежит в фондах музеев, что-то продано. Некоторые вещи я ломал во время этой переоценки. Теперь жалко труд и энергию. Я потратил силы и не получил результата.

Насколько трудно заниматься искусством в Саратове?

На грани выживания. Выставочные пространства в городе есть, но они практически никому не нужны. Аудитория не интересуется скульптурой. Потому и работы не приобретаются. 

Почему скульптура для вас – это некоммерческая история?

Искусством вообще жить невозможно. У нас в городе, конечно, есть выставочная деятельность. Но люди сами мало интересуются искусством. Я произвожу продукт, но не могу на него жить. Спроса нет.

Как вы относитесь к утверждению, что некоммерческое искусство – это жертва жизни ради творчества?

Я согласен, это и есть самая настоящая жертва. Можно же в любой момент все бросить. Но скульптура уже стала для меня всем. Я осознаю, что пожертвовал этому жизнь и ничуть не жалею. Единственное, что меня расстраивает – что к этому нет приложения. Нет перспектив. С возрастом мне становится все труднее работать с деревом. Не хватает сил бороться с его сопротивлением.

Какое будущее вы видите для своего творчества?

У меня пока нет понимания следующего этапа. Есть только ощущение тупика и безысходности, но вместе с тем — есть и надежда, что времена изменятся и люди обратятся к искусству. Я не пытаюсь целенаправленно искать применение для своего творчества. Я считаю, что к стоящему творению иные обстоятельства рано или поздно приложатся сами. 

Что может сделать вас счастливым, как скульптора?

Если подобное творчество, не только мое, но и других людей, найдет какой-то выход. Если люди начнут чаще и с большим интересом обращаться к искусству. Не только к творениям великих художников и скульпторов, но и менее известных творцов, локальных. Если художникам в Саратове, да и в России в целом, будет на что жить. Если они смогут начать зарабатывать собственным творчеством.

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

div#stuning-header .dfd-stuning-header-bg-container {background-image: url(https://xn--80ahelbrjcfwzqq.xn--p1ai/wp-content/uploads/2020/09/cropped-848089.jpg);background-size: cover;background-position: center center;background-attachment: scroll;background-repeat: no-repeat;}#stuning-header div.page-title-inner {min-height: 620px;}